Thom_Mayne

Thom Mayne

Том Мейн (Thom Mayne, род 1944) — американский архитектор. Лауреат Притцкеровской премии (2005).

Эпатаж – излюбленное занятие Тома Мейна. Американский архитектор знает, как удивить общественность. Его смелые, неожиданные проекты вызывают удивление и шок, а затем принимаются на УРА. Его стиль называют радикальным. Достаточно обратить внимание на изломанную геометрию зданий, обилие острых углов, окна, хаотично разбросанные по рифленому фасаду. В 2005 году Том получил премию Притцкера – главную мировую награду в области архитектуры.

Родился 19 января 1944 года, в Коннектикуте. В 1968 окончил  Университет Южной Калифорнии (University of Southern California). В 1972 году основал собственный институт Southern California Institute of Architecture (SCI-Arc). Одновременно он создал бюро, названное Morphosis. Стиль Мейна обычно определяют как деконструктивизм, однако сам архитектор считает, что он реконструирует пространство. Большое внимание архитектор уделяет экологии, в частности, минимизации потребления энергии.

Мейн бывал в России и с уважением говорит о советском конструктивизме.

В 2012-м году приобрёл особняк Рэя Брэдбери. В 2015 году он разрушил дом знаменитого писателя, предварительно получив разрешение на снос.

За Мейном закрепилась слава бунтаря. Об этом говорит резковатая, агрессивная архитектура, которая приветствует множественность слоев и углов. Однако творчество главного “радикала” современности нельзя судить поверхностно. Присмотритесь. Здания уже не выглядят такими гротескными и неожиданными. Они пропорциональны и удобны, прекрасно приспособлены для той роли, которую предусмотрел заказчик. Будь то школа или офис корпорации.

«Архитектура не должна быть лёгкой. Архитектор может себе позволить создавать уникальные концепции. Главное, чтобы получилось что-то стоящее».

Порой кажется, что проекты Тома бросают вызов гравитации. Архитектор же преследует одну цель: здание должно быть уникальным. Никто не говорит о простоте и легкости. При этом экстравагантные здания появляются в реальном мире в том же виде, в котором их придумал автор. О компромиссе и речи быть не может. Дома Мейна не скандалят с окружающей средой, а дополняют и трансформируют ее в нечто новое.

Мировоззрение архитектора объясняется просто. Том называет традиционную геометрию нереальной и абстрактной. В природе не встречается объектов в виде правильного круга или квадрата. Вселенная очень креативна, и архитектор взял этот принцип на вооружение. Среди его работ выделим следующие:
– университет в Торонто,
– Hypo Alpe-Adria Center в Австрии,
– Центр управления спутниками в США,
– Башня Солнца в Сеуле,
– школа “Даймонд Ренч” (напоминает геологический массив),
– небоскреб “Фар” в Париже,
– вилла Блэйдсов в Санта-Барбаре.

Последний проект заслуживает отдельного внимания. Архитектор разрушил традиционные принципы американской загородной застройки. Его идея состояла в том, чтобы размыть границы между домом и участком. Получилась этакая “садовая комната”. Кажется, будто дом вывернули наизнанку.

Том занимается педагогической деятельностью. Он преподает в ряде авторитетных ВУЗов США, Роттердаме и Лондоне.

Интервью

– Вы видели наш сайт? – спрашивает Мейн.

Мы сидим в непритязательной забегаловке, это любимое место Тома. Он иногда заходит сюда посидеть и подумать. Сейчас он ест макароны с мясом, а я пью сок.

– Видел. Меня удивило, что там больше компьютерной анимации, чем архитектуры. К ней надо продираться сквозь летающие буковки.

– Это отсеивает ненужных клиентов, – смеется Мейн. – Архитектура и не должна быть легкой. Если не сумел разобраться в нашем сайте, ничего не поймешь и в нашей архитектуре.

– Поэтому у вас нет вывески?

– Не только у нас, это вообще калифорнийская традиция. У Фрэнка Гери никогда не было вывески, у Эрика Мосса тоже. А потом я никогда не пытался продавать себя, заниматься маркетингом. Есть два типа архитекторов. Одни приходят к клиенту и говорят: “Чего изволите?” Другие создают уникальные концепции – если сделал что-то стоящее, клиенты тебя сами найдут.

– Кто вы на самом деле? – спрашиваю я Мейна. – Почитаешь статьи в журналах, получается, что вы bad boy, а наш общий друг архитектор Том Фарраж чуть ли не со слезами на глазах рассказывает, какой вы настоящий друг, как вы бросили все дела и прилетели на его свадьбу, потратили двенадцать часов на перелеты, чтобы провести полчаса на церемонии – тут же надо было лететь назад, к клиенту.

– Том хороший парень, – улыбается Мейн, – типичная Калифорния: сам из Ливана, а жена из Сибири.

Он на минуту задумывается.

– Bad boy. Я знаю, откуда это пошло. Журнал Metropolis собирался написать обо мне статью. Приехал журналист и говорит, что хочет провести со мной четыре дня, будет меня всюду сопровождать – встречи с клиентами, работа с коллегами. Я согласился. В одном разговоре я сказал что-то вроде “за первые двадцать лет моей карьеры не было ни одного клиента, который согласился бы работать со мной второй раз”. Журналист взял и напечатал это. А потом я встречал эту фразу в журналах раз пятьсот. Вы, писаки, обычно переписываете друг у друга, и если кто-то сказал, что я bad boy, а другой повторил, значит, это уже доказанный факт. Никому нет дела, что у меня такая особенная манера разговаривать. Я люблю гиперболы. Я преувеличиваю, чтобы собеседник ухватил мысль. Александр Македонский сам придумал свою биографию. А тут за меня ее придумал журналист, и все поверили. Сначала я был очень огорчен, но потом жена мне говорит: “Ну что ты расстраиваешься? Тебя в шестьдесят лет назвали злым мальчиком – гордиться надо”.

– Так что же было на самом деле – отказывались клиенты с вами работать или нет?

– Некоторые отказывались. Был ли я трудным? Смотря с кем сравнивать. Я не ученый, который опубликовал идею и пошел дальше. Мне надо строить. Просто сказать “все люди равны” мне мало. Мне нужно доказать это в моих постройках. За это я готов драться. Но если сегодня вы спросите моих клиентов, трудно ли со мной, они этого не поймут. Им нравится со мной работать. Я, конечно, изменился с годами. Стал спокойнее. Например, открыл в себе талант вести переговоры – не думал, что способен к этому.

Cегодняшний Том Мейн – умный, приветливый и доброжелательный собеседник, и поверить в его прошлую маниакальность почти невозможно. Острые углы остались, но перешли в область архитектурного языка. Их можно увидеть и в школе в городе Помона, и в административном здании в Сан-Франциско, и в офисном здании Caltrans в Лос-Анджелесе. Агрессия сублимировалась и стала источником творчества. Конфликтность перешла в эстетику, а это значит, что постройки Тома Мейна всегда вызывают бурную реакцию. Иногда позитивную, иногда негативную. Школа в Помоне, например, с ее изломанной геометрией, получила самую высокую оценку профессионалов, но вот некоторые школьники жаловались, что чувствуют себя, как в тюрьме.

– Когда в семидесятых годах шел спор между модернистами и постмодернистами, – спрашиваю я, – на чьей стороне были вы?

– Я был в Калифорнии. Мы все тут были бунтарями, и споры между представителями нью-йоркской архитектурной элиты нас мало волновали. У нас была возможность посмотреть на их диалог со стороны и задуматься, а так ли велика разница между ними, так ли уж важен этот спор. И Фрэнк Гери, и Эрик Мосс, и я сам – все мы были индивидуалистами и принципиально не хотели примыкать к школам и направлениям.

– Против чего был бунт?

– Наверное, против всей этой кальвинистской, англо-ирландской, северогерманской, датской культуры. Мой дед был методистским пастором из Лондона. Бабка – из Копенгагена. Один кальвинист, другая пуританка. Хотелось все это отбросить. Кто-то из нас ушел в наркотики и секс. Меня же всегда привлекала политика. Архитектура для меня – это продолжение политики.

– Во многих ваших постройках использованы гигантские трехмерные буквы и цифры. Мне они напоминают проекты русских конструктивистов. Это сознательное заимствование?

– Да. Русские конструктивисты сумели сохранить в своих постройках свежесть линии и непосредственность проектной графики, включая буквы и цифры. Я, кстати, недавно был в доме Гинзбурга на Малой Бронной в Москве. Поразительное сооружение. Но, боюсь, скоро от него ничего не останется. Похоже, эта архитектура сегодня мало кого волнует в Москве, никто не хочет тратить деньги на ее реставрацию.

– Боюсь, что ваша архитектура там тоже успеха бы не имела: у людей ностальгия по сталинским высоткам.

– Как некий китч? – переспрашивает Мейн.

– Нет, как возвращение к истокам.

Мейн недоверчиво смотрит на меня, а я пытаюсь представить, как выглядели бы угловатые агрессивные формы его домов в Москве, и прихожу к выводу, что именно этого в современной московской архитектуре и не хватает. Того, о чем когда-то писал Гоголь: смелого жеста.

– Меня поразило отношение к деньгам в России, – продолжает Мейн. – В Америке богатые люди не афишируют свое богатство. Мои очень богатые друзья ходят в дешевой, поношенной, но тщательно выглаженной одежде – как будто бедный человек решил приодеться. У них принят такой стиль. В Москве, как, впрочем, и в Мехико, ты заходишь в гараж богатого дома – а там полный набор: “мерседес”, БМВ, “роллс-ройс”, “бентли”. Тебя приглашают на обед, к столу подают коньяк 1964 года, а еды – на полк солдат. Все это потом выбрасывается. И все только для того, чтобы сказать окружающим: я богат. Это безумие. Но, с другой стороны, мне нравится русский темперамент. Если им что‑то не нравится, они кричат “дерьмо”. Если что-то нравится, они топают ногами, хлопают. А через минуту могут тебя освистать. Очень эмоциональный народ. Такой, что ли, мифологический. Это Восток, абсолютно не похоже на Европу. В них есть мистическое начало, я вижу это и в поляках, и в венграх, и в румынах.

Мы выходим из забегаловки. Я с микрофоном в руках с трудом поспеваю за гигантскими шагами Тома Мейна. Мы пересекаем автостоянку, Том на полной скорости лавирует между запаркованными “тойотами” и “хондами”.

– Вернемся на минуту к el chico malo. Какой вы все-таки на самом деле?

Он останавливается.

– Секрет в том, что я очень скучный человек. Про меня ничего интересного не напишешь, вот вашему брату и приходится придумывать разные скандальные истории про злого мальчика. Я просто рабочая лошадь. В семь тридцать утра я уже в офисе и сижу там до полвосьмого вечера. В поездках, а езжу я очень много, работаю еще больше. Я всегда работаю по субботам. Воскресенье я провожу в своем саду, это помогает не свихнуться. Три раза в неделю хожу в тренажерный зал. Если появляется свободное время, провожу его со своими детьми. Все.

Что ж, если судить по образу жизни, получается, что бунтарь шестидесятых вернулся к протестантской этике своих предков.

Беседовал Владимир Паперный

https://en.wikipedia.org/wiki/Thom_Mayne

www.morphosis.com

Bloomberg Center, New York City, United States of America, 2017Bloomberg Center, New York City, USA, 2017

Bill & Melinda Gates Hall, New York, USA 2014Bill & Melinda Gates Hall, New York, USA 2014

Blades Residence, Santa Barbara, California, USA, 1997Blades Residence, Santa Barbara, California, USA, 1997

Hanking Center Tower, Shenzhen, China, 2018Hanking Center Tower, Shenzhen, China, 2018

Cahill Center for Astronomy and Astrophysics at Caltech, California, USA 2008Cahill Center for Astronomy and Astrophysics at Caltech, California, USA, 2008

Download documents